«С огнем и кровью пополам»

8 сентября 1941 года. Теплый осенний день. Первый налет немецкой авиации, разрыв бомб и первые раненые и убитые. Так началась блокада Ленинграда. Тогда никто не мог предположить, что этот кошмар продлится почти целых 900 дней и ночей…
Юрий Иванович Алексеев родился и жил в Ленинграде вместе с родителями, двумя братьями и маленькой сестренкой. Словно предчувствуя страшные испытания, с самого детства он интересовался всем. В два года свободно перемещался по городу один, знал все правила дорожного движения, свой адрес.
- Первый месяц было много паники, большие очереди за продуктами, - вспоминает Юрий Иванович. - Но по радио ленинградцам сообщали, что волноваться из-за провизии не стоит. На Бадаевских складах запас продуктов на пять лет вперед, голода не будет. Но склады были разрушены и сожжены в конце октября. Позже мы ели землю у этих складов, у нее был вкус сгоревшего сахара или карамели. Она была смешана с торфом, возможно, поэтому мы не умерли.
В пищу шло все, что можно: дуранда, столярный клей. Мы вымачивали обои и пили эту жидкость. Пробовали есть горчицу, которую пекли на олифе. Можно было съесть только один оладушек, чуть больше - неминуемая смерть.
Отец и братья ушли защищать родной город. Мы остались втроем: я, сестренка и мама. В мае 1942 года я в последний раз видел отца. Он подошел и спросил у меня: "Поедем, сынок?" Я, конечно, согласился. К этомк времени я был уже весь высохший и не мог вставать, отец поднял меня, подтащил к стенке, чтобы я не упал, и принес чего-то серого грамм 300. Это было что-то жирное и отдавало сыростью, вкуса не было никакого. Это оказалась жидкость для смазывания подшипников - солидол. Я до сих пор вспоминаю его уход. Он начал одеваться, я увидел, что на его спине совсем нет кожи. Я спросил у него, почему. Он мне ответил, что кожа сошла от голода. Когда я дотронулся до него, испугался, что проткнул. Вместо кожи у него была только тоненькая пленка, как промокашка. Папа долго стоял у порога, потом произнес: "Мои дорогие, не поминайте лихом. Наверное, больше не свидимся"... Через два месяца мама нам сообщила, что нашего папы больше нет, его увезли на Пискаревское кладбище. Там же похоронены и два моих брата.
Много мужчин погибло тогда. Всю блокаду Ленинград держался исключительно на женщинах. Сначала погибли дети. Были матеря, которые не доносили паек своим детям и съедали его сами. И после их смерти еще какое-то время получали на них пайки. Появились люди - людоеды. Но это, к счастью, были не частые случаи. В основном, люди были сплочены горем и голодом, и старались помочь друг другу по мере своих сил.
У меня еще в доблокадное время был лучший друг, мой теска. И как-то раз мама встретила его в очереди за хлебом. Он подошел к ней и спросил про меня: "Теть Стась, а Юра живой?". Мама ответила, что пока живой, но безнадежен, скорее всего, не выживет. Тогда Юра взял ее за руку и отвел в самое начало очереди - на свое место, сказав: "Если вы принесете хлеб пораньше, может Юра еще поживет?" А сам ушел в конец очереди. Получив хлеб, мама направилась домой, как вдруг увидела, что Юра упал. Она надеялась, что это возможно просто голодный обморок, но когда подошла к нему, поняла - Юра умер.
Из похода за водой или хлебом не каждый возвращался живым, кто-то погибал от холода и голода, а кто-то от разрывов бомб и снарядов.
Много лет прошло с блокадных времен, но я помню каждый день, будто это было вчера. К сожалению, наши мучения не закончились на этом. Перед тем, как нас вывезли из блокадного Ленинграда в Башкирию, мама заворачивала документы каждому по отдельности, она не надеялась, что доедем живыми. В Башкирии жилось также трудно. Несмотря на это, мы всегда старались помочь людям, чем могли. Самая тяжелая работа - это прополка полей. Когда мы с мамой возвращались с работы, я был в полуобморочном состоянии от голода и тяжелого труда. Мама говорила: "Юра, держись, не показывай вида, а то хохлушки будут злословить в наш адрес". Мы с комом в горле пели русские народные песни, а хохлушки говорили: "Блокадники одной ногой в могиле, а все равно поют"…
В жизни Юрия Ивановича было еще много испытаний. Пять раз он находился на грани жизни и смерти, но всегда его спасали. Ровно столько же раз он сам спас людей от гибели. В армию его не брали, потому что к тому времени у него уже было множество "блокадных" заболеваний: язвы, поражение центральной нервной системы и многое другое. Но, твердо решив посвятить свою службу погибшим родственникам и друзьям, добился своего - пошел служить добровольцем. Направлен блокадник был в пограничные войска, где за добросовестную службу был отмечен Знаком "Отличный пограничник". После армии от начала до конца строил Куйбышевскую ГЭС. Про себя говорит, что жив только благодаря людям в белых халатах. По области находился на лечении у 60 врачей, и всех отлично помнит и бесконечно им благодарен.
Сейчас Юрий Иванович Алексеев живет в селе Никитинка. И небо над головой мирное, и голод совсем не страшен. Только память - словно злейший враг, снова и снова возвращает туда, где остались отец и братья, друзья и подруги. Где не знаешь, доживешь ли до завтра, где 900 дней и ночей слились в один серый, нескончаемый день…
На мой вопрос: "Что вам помогло пережить блокаду?", он, не задумываясь, ответил: "Мама".
Закончить статью хочу стихотворением Юрия Ивановича, читая, которое, этот мужчина, который когда-то дал себе клятву никогда не плакать, все-таки не смог сдержать слез…

Я не забыл блокадный хлеб,
И невесомость пайки стограммовой.
И город, что в потемках
не ослеп,
И девушку, которую
не встречу.
Тихий посвет "мистер Шмидта" в чистом небе.
Тяжелый снег на братских тех могилах,
И тяжесть бомб, и на
асфальте кровь.
И с этих пор душа моя
не примет
Ни легкий хлеб, ни легкую любовь.
Семь лет костлявая косила,
А нас троих судьба хранила.
Сестренку, маму и меня…
В живых остался только я.